Гений красноречия и поэзии, гражданин всех стран, ровесник всех
возрастов народов, не был чужд и предкам нашим. Чувства и страсти
свойственны каждому; по страсть к славе в народе воинственном необходимо
требует одушевляющих песней, и славяне, на берегах Дуная, Днепра и Волхова,
оглашали дебри гимнами победными. До XII века, однако же, мы не находим
письменных памятников русской поэзии: все прочее сокрывается в тумане
преданий и гаданий. Бытописания нашего языка еще невнятнее народных:
вероятно, что варяго-россы (норманны), пришлецы скандинавские, слили
воедино с родом славянским язык и племена свои, и от сего-то смешения
произошел язык собственно русский; но когда и каким образом отделился он от
своего родоначальника, никто определить не может. С Библиею (в X веке),
написанною на болгаро-сербском наречии, славянизм наследовал от греков
красоты, прихоти, обороты, словосложность и словосочинение эллинские.
Переводчики священных книг и последующие летописцы, люди духовного звания,
желая возвыситься слогом, писали или думали писать языком церковным - и
оттого испестрили славянский отечественными и местными выражениями и
формами, вовсе ему не свойственными. Между тем язык русский обживался в
обществе и постепенно терял свою первобытную дикость, хотя редко был
письменным и никогда книжным. Владычество татар впечатлело в нем едва
заметные следы, но духовные писатели XVI и XVII столетий, воспитанные в
пределах Польши, немало исказили русское слово испорченными
славено-польскими выражениями. От времен Петра Великого, с учеными
терминами, вкралась к нам страсть к германизму и латинизму. Век галлицизмов
настал в царствование Елисаветы, и теперь только начинает язык наш отрясать
с себя пыль древности и гремушки чуждых ему наречий. Нынешнее состояние
оного увидим мы впоследствии; теперь мысленно пробежим политические
препоны, замедлявшие ход просвещения и успехи словесности в России.
Новообращенные россияне, истребляя все носившее на себе отпечаток
язычества, нанесли первый удар древней словесности. Скоро минул для поэзии
красный век Владимиров, и на его могиле возникли междоусобия: Русь не могла
отдохнуть под кроткою властшо Ярославов и Мономахов, ибо удельные князья
непрестанно ковали крамолы друг на друга, накликали половцев, угров, черных
клобуков и воевали с ними против братии своих. Разоренное отечество
вековало на бранях противу домашних врагов или на страже от набегов
соседних; наконец гроза разразилась над ним и гордый Могол на пепелище
русской свободы разбил странственную свою палатку.
Все, что может истребить огонь, меч и невежество, гибло. Как враны,
воцарилось племя Батыево над пустынями и кладбищами. Варварство заградило
страхом свет с запада и востока.
... - Был! - ответит другой и при этом махнет рукою. А привыкший к способу выражения мыслей собеседник поймет без слов, в чем дело, и промолвит: - Кто? - Иван Петрович! - Кого? - Ивана Парфеныча. Посмеются и разойдутся. Но теперь было не то. Город шумел, как во время ярмарки. Толпы мальчишек бегали по направлению к городскому выгону и назад; солидные люди в широких летних парусинных и сырцовых шелковых костюмах направлялись туда же. Городские барышни с зонтиками, в разноцветных "панье" (тогда их носили), занимали собою всю ширину улицы, так что катавшийся в кабриолете на сером в яблоках не коне, а звере молодой купец Рогачов должен был натягивать вожжи и почти прижиматься к мазаным стенам домов. Барышень сопровождали местные кавалеры в сереньких пальто, с черными бархатными воротниками, с тросточками, в соломенных шляпах и - у кого были - в фуражках с кокардами. Братья Изотовы, коноводы всех общественных увеселений, умевшие во время кадрили кричать: "гранрон!" и "оребур!", неизменно присутствовали здесь, если не бегали по городу, сообщая знакомым дамам свежие новости. - Из Валуйского уезда пришли! Полвыгона заняли, до самой реки, - говорил старший, Леонид. - Я обозревал вид с вершины пристена, - прибавил младший, Константин, любивший выражаться изысканно. - Картина замечательная! Пристеном назывался тот самый холм, откуда открывается вид на город и окрестности. - Ах, какая мысль! Представьте! Знаете что: прикажем заложить линейку и поедем на пристен. Это будет вроде пикника. И посмотрим оттуда. Это предложение первой дамы Бельска, жены брата казначея (почти весь город звал ее мужа, Павла Ивановича, братом казначея), дамы, приехавшей лет восемь тому назад из Петербурга и потому владычицы мод и хорошего тона, встретило общее сочувствие. Заложили толстого гнедого в экипаж, который попадается только в уездных городах и состоит из длинных дрог с двумя д..
