Может, весенний цветок, что приколола у сердца, издавал аромат надежды. И запах лекарственных снадобий прошел, миновал, и сладость нового запаха пронизала дом наш...
Очки негра - образцовые круги цвета блеклой фиалки в прелестной золотой оправе - направлены были на Сэммлера, но лицо при этом выражало лишь наглость крупного животного...
Мы все переглянулись, однако ж засмеятьсяникто не посмел. Алексей Степаныч плюнул ему в глаза и крикнул: "Наколени!" Ну, в семинарии у..
«Лейтенант Белозор», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Бестужев-Марлинский Александр Александрович
Очень видно, однако ж, было, что
его веселье сродни печали. Кто после отлучки воротится
домой, оставя там женщин, у того поневоле забьется
ретивое, подходя к порогу.. каких вестей, каких гостей
там не найдешь!! Так и у барона защемило сердце недаром-
не успел он пройти по берегу десяти шагов - глядь...
Признаюсь, господа, что тут он увидел - так вскипятило
бы кровь и у самого хладнокровного мужа... барон видит:
жена его сидит рядом с племянником рука в руку, уста в
уста. Обуян, задыхаясь от гнева, стоял он перед
любовниками, а те его и не заметили, как будто над ними
воспевала райская птичка. Бруно не верил глазам своим.
"Как? тот племянник, которого он бросил в тюрьму на
голодную смерть,- теперь перед ним в полном вооружении?
Этот смиренник целуется с Луизою, которая с трудом
подымала ресницы при мужчинах... кровь и ад!.. нет это не
сон, не дьявольское наважденье!" Затопал он ногами,
заревел - и если б не бряканье лат его, то, верно бы,
любовники кончили жизнь на этом поцелуе. Да нет.
Регинальд успел вскочить и принял меч на свой меч:
схватились рубиться-искры запрыгали... удар в голову- и
оглушенный Бруно, как сноп, свалился на траву. - Теперь
ты в моих руках, злодей,- говорил Регинальд, привязывая
его к дереву...- пришел конец твой. От меня, брат, не
проси и не жди пощады, ты сам никому не давал ее. Ты
выучил меня лить невинную кровь по своей прихоти, так
теперь не дивись, что я хочу напиться твоею, из мести.
Помнишь ли, что ты лишил меня именья и воли, помыкал
родного, как служку, унижал, обижал, презирал меня,
наконец отнял мою невесту и довел до того, что я сгубил
свой покой и чистоту совести... Ты уничтожил злодейски
все, что для души дорого на земле и лестно на небе... Ты
бросил меня на голодную смерть... Ты мучил, терзал этого
ангела, спасителя моей жизни, которого не ценил, не
стоил. Что оставалось мне, кроме боя? Даже и суд Божий
поединком мне воспрещен был с дядею. Но Бог велик - ты
пал - ты погибнешь!
Надо было видеть тогда барона: ниже травы, тише воды
сделался: откуда взялись слезы; откуда молитвам
выучился!.. зачал небось причитать Лазаря. Оно, правду
сказать, смерть не свой брат, особенно коли застанет
врасплох черную душонку. - Не помяни зла, будь отцом
родным, пусти душу на покаяние! отдам все, что ты хочешь,
сделаю все, что велишь, стану держать твое стремя,
выпрошу у папы себе развод, а тебе позволенье жениться на
Луизе. Пресвятая Бригитта! Я отдам в Ревельский храм твой
пол первой добычи, выстрою в твое имя монастырь с зимней
и летней церковью! Пойду сам в монахи, надену власяницу
под панцирем, раздам нищим нажитое и грабленое. Луиза, у
тебя доброе сердце, я испытал это, я виновен перед
тобой... уговори, упроси, умоли Регинальда, пусть он даст
мне пожить, хоть еще годок, хоть месяц, хоть час! - Ни
пяти минут,- отвечал племянник, взводя лук...
... Гости первой статьи, ранга высокого: городничий, исправник, протопоп, управляющий откупом, судья, "непременный", заседатели уездного суда, почтмейстер, два секретаря из судов земского и уездного, казначей, винный пристав, продолжали шествие в гостиную, а там на диване сидела разряженная Катерина Васильевна, супруга Ивана Семеныча, с Анной Алексеевной городничихой да с Марьей Васильевной исправницей. У дивана возле матери стояли два сынка Ивана Семеныча, один лет девяти, другой восьми, оба в красных рубашечках, обшитых белыми снурками. Дико смотрели мальчишки: старший мрачно ковырял пальцем в носу, а младший, увидя издали Протопопову бороду, разинул рот, собираясь задать исправную ревку. Он не замедлил, братишка завторил ему, и Катерина Васильевна, схватив сыновей за руку, увлекла их в детскую и минут через пять воротилась к гостям, оправляя помятое платье. Чай подали. Хоть русский человек до чаю охоч, но, в ожидании будущих благ, гости пили его не до поту лица. Вскоре хозяин пригласил сидевших в гостиной перейти в залу - водочки выкушать. - Да ты бы сюда велел тащить, - молвил Иван Павлыч, почтмейстер, хвалившийся перед тем, что он всего Волтера наизусть вытвердил. Почтмейстер всем говорил "ты", и оттого все думали, что он вольнодумец и верует не в бога, а в Волтера. Иван Павлыч гордился тем. - Помилуйте, Иван Павлыч, - с явным замешательством ответил ему именинник, ткнув пальцем по направлению к дивану. Над диваном висел писанный масляными красками портрет пожилого господина в мундире, с красной лентой через левое плечо и с двумя звездами. Длинный, горбатый нос и глаза навыкате под наморщенными, щетинистыми бровями сурово глядели из ярко позолоченной рамы. - Эк чего струсил! - захохотал почтмейстер. - Не живой, авось не укусит!.. - Все-таки подобие, - сдержанно молвил именинник. - Вам что?.. Вы ведь Волтер, а мы христиане. - Да-с, могу сказать!...