... Но шевелясь, но
хваля, но усмехаясь насильственной кривой улыбкой, чтобы выразить свою
насмешку над глупыми террористами-неудачниками, он все еще не верил в свое
спасение, в то, что жизнь вдруг, сразу, не уйдет от него. Смерть, которую
замыслили для него люди и которая была только в их мыслях, в их намерениях,
как будто уже стояла тут, и будет стоять, и не уйдет, пока тех не схватят,
не отнимут у них бомб и не посадят их в крепкую тюрьму. Вон в том углу она
стоит и не уходит - не может уйти, как послушный солдат, чьей-то волею и
приказом поставленный на караул.
- В час дня, ваше превосходительство! - звучала сказанная фраза,
переливалась на все голоса: то весело-насмешливая, то сердитая, то упрямая и
тупая. Словно поставили в спальню сотню заведенных граммофонов, и все они,
один за другим, с идиотской старательностью машины выкрикивали приказанные
им слова:
- В час дня, ваше превосходительство.
И этот завтрашний ?час дня?, который еще так недавно ничем не отличался
от других, был только спокойным движением стрелки по циферблату золотых
часов, вдруг приобрел зловещую убедительность, выскочил из циферблата, стал
жить отдельно, вытянулся, как огромный черный столб, всю жизнь разрезающий
надвое. Как будто ни до него, ни после него не существовало никаких других
часов, а он только один, наглый и самомнительный, имел право на какое-то
особенное существование.
- Ну? Чего тебе надо? - сквозь зубы, сердито спросил министр.
Орали граммофоны:
- В час дня, ваше превосходительство! - И черный столб ухмылялся и
кланялся.
Скрипнув зубами, министр приподнялся на постели и сел, опершись лицом
на ладони,- положительно он не мог заснуть в эту отвратительную ночь...